Афиширует свою связь с вышеупомянутым сотрудником.

- Какие формулировки, - фыркнул я. - Ты, однако, смела не по чину.

- Это отчего же? Скорее, наоборот. Это вы, карьеристы, трясетесь, как

бы какая-нибудь аморалочка не бросила тень на девственную белизну ваших

анкетных покрывал, а нам, секретаршам, пролетариям канцелярского труда,

бояться нечего. Для нас открыты все пишущие машинки, от ЖЭКа до

министерства.

Я остановился.

- Галочка, какое у тебя образование?

- Десять классов, - гордо вскинула она голову.

- Молодец! Самое умное, что ты сделала до сих пор в жизни, не считая,

конечно, нашей сегодняшней прогулки, - это то, что не пошла в институт.

Десять классов - такая редкость, такое необыкновенное образование сразу

привлекает всеобщее внимание в наш век повальных вузов. Видишь, вон и

товарищ Винер согласен со мной. - Я кивнул на портрет отца кибернетики,

который подслеповато щурился на нас со стены.

- Да, - сказала Галочка, - я всегда советуюсь с ним.

Мы вошли в нашу триста шестнадцатую комнату. Пахло невыветрившимся еще

табачным дымом, спиртом, на полу по-прежнему валялся разбитый осциллограф.

Похоже было, что наша Татьяна Николаевна тоже выпила сегодня. Трезвая, она

бы никогда не ушла из лаборатории, оставив такой чудовищный беспорядок.

Я подошел к печатающему аппарату - ничего.

- Яша, - сказал я, - я вернулся. Вдруг наш малыш захочет что-нибудь

сказать мне, а никого нет рядом...

И подумал, каким нелепым сюсюканьем должны показаться мои слова

нормальному человеку. Я бросил виноватый взгляд на Галочку. Но Галочку,

видимо, не смущало лопотанье взрослого кретина. Она даже кивнула мне,

давая почувствовать, что все понимает и все одобряет. Я смотрел на ее

задумчивое прекрасное лицо и ждал. Не знаю, ее ли слов или Яшиных. Я

просто ждал. Но, несмотря на ожидание, треск печатающего устройства

заставил меня вздрогнуть. Я прочел вслух:

- Почему ты все время уходишь от меня?

Я не очень сентиментален от природы и не более чем среднестатистически

слезлив. Но восьмого восьмого восемьдесят восьмого я выплакивал свою

квартальную норму. Слезы навернулись на глаза, на горло кто-то надел

кольцо. Я смотрел на слова, отпечатанные металлическими литерами, и слышал

голос обиженного мальчугана, маленького человеческого зверька, которому

хочется, чтобы на узенькой его спине лежала тяжелая и успокаивающая рука,